С Сергеем Наумовым мы познакомились несколько лет назад — в тот самый момент, когда я остро чувствовала себя в чужом городе не в своей тарелке. Я организовывала гастроли Брендона Стоуна в Иванове, и всё вокруг казалось непривычным: улицы, ритмы, даже то, как люди реагируют на афиши. У меня не было ни местных контактов, ни интуитивного понимания, как здесь продавать билеты, как угадать настроение публики. Каждый город живёт по своим законам, а я тогда стояла перед этими законами без карты и компаса. Но новизна никогда меня не пугала: я не из тех, кто замирает на пороге. Наоборот — именно в таких моментах во мне загорался азарт. Я всегда врывалась в неизвестность с головой, доверяя чутью и надеясь, что опыт и упорство подскажут дорогу. И в тот раз интуиция не подвела: рядом оказались люди, готовые стать моими проводниками.
Подруга Наташа Чаплюн, едва услышав про мои метания, сразу сказала: «Тебе нужен Сергей Наумов, директор Ивановского цирка. Он знает город изнутри, знает, как тут всё устроено — от касс до зрительских привычек. С ним ты не наделаешь ошибок, которые потом дорого стоят». В её голосе была такая спокойная уверенность, что я даже не стала задавать лишних вопросов: если Наташа так говорит, значит, это человек, на которого можно опереться.
Я позвонила Сергею, и уже в первые минуты разговора напряжение начало спадать. Он не говорил общими фразами, не пытался казаться «важным директором», не сыпал статусами. Вместо этого он спокойно, по-деловому раскладывал всё по полочкам: где лучше ставить афиши, в какие дни касса работает активнее, как выстроить коммуникацию с местными СМИ, чтобы не выглядеть заезжими гастролёрами, а стать для города событием. И в каждом его слове чувствовался не просто опыт — чувствовалась ответственность: он понимал, что от этих мелочей зависит, придёт ли зритель, получится ли у артиста отдать максимум, оправдаются ли наши вложения.
Меня поразило, насколько точно он чувствует город и зрителя. Это был не сухой совет «делай так», а живой, выстраданный опыт человека, который годами отвечал за то, чтобы в зале горел свет, на манеже всё было безопасно, а публика уходила с ощущением чуда. Его профессионализм был не в громких словах, а в деталях: в том, как он называл цифры, как объяснял логику продаж, как подсказывал, где можно сэкономить, а где экономить нельзя ни в коем случае.
Я была благодарна ему не только за советы, и эта поддержка в тот момент значила для меня невероятно много: она помогла не сорваться в панику и провести гастроли достойно.
В знак благодарности я пригласила на концерт маму Сергея. И когда после выступления она сказала тёплые, искренние слова про артиста, у меня внутри всё как будто встало на свои места. Это было не просто «понравилось» — это было признание труда, вложенного в каждый шаг, в каждую деталь. И я поняла, что дружба, которая рождается на почве взаимного уважения к делу, — самая крепкая.
Сейчас, оглядываясь назад, я особенно ценю, что в моей жизни появляются такие люди, как Сергей: те, кто искренне любит своё дело, кто дорожит процветанием цирка, кто не прячет знания за закрытыми дверями, а делится ими, даже если перед ним стоит совсем незнакомый человек с растерянным взглядом. В этом и есть настоящий профессионализм — не в титулах, а в готовности помочь, подсказать, уберечь от ошибок и при этом не забрать твою ответственность, а вернуть тебе веру в собственные силы.
От репетиций и выходов на манеж к управлению труппой, бюджетом и расписанием: карьерный пусть Сергея Наумова отражает эволюцию взгляда на цирковое искусство. Как опыт артиста влияет на управленческие решения? Что из закулисной правды остается главными, когда ты становишься директором? В интервью Сергей раскрывает вопросы через примеры из своей жизни. За каждой фразой моего героя стоит реальный опыт!
— Ваши родители были артистами: расскажите, чему самому важному вы научились у отца как у артиста и у мамы как у человека, который смотрит на цирк «с другой стороны»?
— От отца я научился главному закону манежа — ответственности перед зрителем. Неважно, что у тебя случилось в жизни: на манеже ты должен отдать всё. Он научил меня держать удар, работать через «не могу» и понимать, что ковёрный — это не просто смешить, а быть душой спектакля: ведь хороший ковёрный — это 80 % успеха программы.
От мамы, которая была категорически против моего грима, я перенял взгляд на цирк как на систему. Она научила меня беречь здоровье, думать о будущем, выстраивать быт в бесконечных переездах и понимать, что за ярким фасадом стоит тяжёлый, порой рутинный труд. Именно её позиция сформировала во мне уважение к дисциплине и понимание, что артист — это в первую очередь профессионал, а не только творец.
— С какого возраста вы выходили на манеж? Какой был ваш первый самостоятельный номер или реприза, и что вы чувствовали перед выходом?
— Мои первые шаги в манеже были в шесть месяцев — на гастролях в Минске. Ходить толком я ещё не умел, только ползал быстро, но зато стоял обеими ногами в одной руке у папы.
Когда подрос, в три года уже выходил в репризу к отцу. Помню этот выход до сих пор: это был классический клоунский трюк с «пропадающим» папой. Я должен был стоять в луче света и растерянно искать его глазами, пока он переодевался за кулисами. Перед выходом было не столько волнение, сколько азарт и чувство причастности к большому секрету. Я знал, что сейчас обману весь зал.
А в пять лет в ОАЭ у меня случился первый по‑настоящему самостоятельный «номер», где я смог самостоятельно заработать деньги. Я любил всегда смотреть, как работают мои родители, и каждое представление ходил наблюдать. Папа давал мне один дирхам, и я шёл покупать пепси и попкорн.
И вот однажды я в очередной раз пошёл за напитком и о чём‑то задумался. Ко мне подошёл мужчина‑араб со своей семьёй и спросил, где находится туалет. Я показал, в какую сторону нужно идти. Он поблагодарил и попросил сфотографировать своих детей со мной. Для меня это было неожиданно: я всегда видел, как фотографируются только с артистами. В детстве у меня были длинные светлые волосы, и я вызывал интерес у людей.
После того как я сфотографировался, мне дали деньги и сказали спасибо. И я понял, что можно ещё немного постоять и подумать о чём‑нибудь.
К вечеру, когда мы вернулись домой с родителями, у меня из кармана выпали деньги. Мама позвала папу: «Мол, посмотри, откуда у него такие деньги». Папа строгим голосом задал мне вопрос: «Откуда у тебя такие деньги? Когда я тебе давал только один дирхам!» Я ответил, что заработал. Родители не поверили: как в таком возрасте можно заработать такие деньги и где, самое главное? На тот момент за выход артистам платили от 25 до 40 долларов, а я принёс примерно 50.
На следующий день к папе подошёл директор цирка Фадя и сказал: «Сын у тебя молодец, деньги уже зарабатывает». Папа удивлённо спросил: «Где?» — и тот ему всё показал. После этого родители извинились, что отругали меня. Тогда я впервые почувствовал, что манеж может кормить не только родителей, но и меня.
— Путь от артиста до директора — это переход из света софитов в «тени» управления. Какие навыки, полученные на манеже, сегодня помогают вам руководить цирком?
— Манеж учит главному — чувствовать тайминг. В цирке нет кнопки «пауза»: если что‑то пошло не так, ты должен решить проблему за секунды, пока зритель не заскучал. Этот навык мгновенной реакции сегодня помогает мне в форс‑мажорах.
Второе — чувство партнёра. Я знаю, когда артисту нужно дать отдохнуть, а когда — подтолкнуть, потому что сам проходил через физическое выгорание.
И третье — уважение к труду униформистов. Я начинал униформистом, поэтому знаю, что чистота манежа и вовремя поданный реквизит — это такой же фундамент спектакля, как и трюк солиста. С персоналом цирка всё ровно так же.
— Какие моменты из вашего артистического опыта до сих пор влияют на то, как вы выстраиваете программы и работаете с артистами?
— Я никогда не ставлю в программу номера, которые мне как зрителю было бы скучно смотреть. Я всегда оцениваю прокат через призму энергетики зала.
Второе — я никогда не экономлю на безопасности и условиях быта, потому что помню, каково это — спать в холодном вагончике и выходить на сложный трюк.
И главное — я никогда не заставляю артиста работать с травмой. В 1993 году в плену я видел предел человеческих возможностей, и сегодня здоровье моей труппы и моего персонала для меня важнее.
— Бывают ли дни, когда вы скучаете по работе на манеже? Если да, то по какой части этой работы — по энергии зала, по репетициям, по взаимодействию с партнёрами?
— Скучаю по репетициям. Это самое честное время в цирке: там нет зрителей, нет аплодисментов — есть только пот, синяки и чистое ремесло.
В кабинете директора ты работаешь с бумагами, политикой и задачами, которые каждую минуту поступают из Москвы, а на утренней репетиции ты работаешь со своим телом и пространством.
Энергию зала я теперь получаю иначе — стоя в темноте проходов в зрительном зале во время премьеры: слушаю дыхание зала и смотрю на их реакцию. Но вот этого тихого, пахнущего опилками и канифолью утреннего труда мне не хватает.
— В чём, на ваш взгляд, главная особенность цирковой династии: это дисциплина, особый взгляд на риск, чувство ответственности или что-то ещё?
— Это безусловное чувство локтя и генетическая память манежа. Мы говорим на одном языке. Мой сын или дочь поймут меня с полуслова, если я скажу: «Сегодня манеж „тяжёлый“, опилки набухли». Это особый взгляд на риск: мы не боимся его — мы его математически просчитываем.
Но главное — это ответственность перед фамилией. Я не имею права подвести не только должность директора, но и своего отца, чью фамилию до сих пор помнят и уважают в цирковом мире.
— Ивановский цирк — это не только манеж, но и история города. Как вы видите связь между традициями вашего рода и традициями именно этого цирка?
— Ивановский цирк — один из старейших в стране. Он всегда славился особой, тёплой атмосферой: здесь очень требовательная и благодарная публика.
Моя семья всегда несла в себе традицию честного, классического цирка без фальши. Моя задача — соединить историю этого здания, которое помнит великих мастеров, с живой энергией моей семьи.
Я не просто работаю в Иванове — я вписываю фамилию Наумовых в летопись этого цирка, сохраняя его статус дома для артистов. И, как раньше говорили артисты, мы едем не в Екатеринбург, а к Марчевскому.
— Работа директора подразумевает множество административных задач. Как удаётся сохранять «артистический» взгляд на программу, когда приходится думать о бюджете, графике и технике безопасности?
— Я делю день. До 14:00 — я жёсткий хозяйственник: бюджет, договоры, ЖКХ, техника безопасности.
После 14:00, когда труппа выходит на прогон, я надеваю другую «шляпу». Я запрещаю себе в этот момент думать о счётчиках и налогах. Я смотрю прогон только как режиссёр и зритель.
Если цифры начинают лезть в голову во время номера, я встаю и ухожу из зала — значит, я плохой директор сегодня.
— Техника безопасности в цирке — вопрос жизни и смерти. Расскажите, как вы выстраиваете контроль за соблюдением норм: кто проверяет реквизит, как проходят репетиции с опасными элементами, и есть ли у вас внутренние «стоп-правила»?
— У нас жесткая вертикаль. За технический паспорт реквизита отвечает главный инженер и инспектор манежа, но финальное «добро» перед выходом даю я или инспектор манежа. Любая новая подвеска, любой полет — сначала на земле, потом на малой высоте, только потом — в полную силу. Наши внутренние «стоп-правила» не обсуждаются:
- Никакого алкоголя за 24 часа до работы с высотой или животными.
- Если артист говорит «я не готов» за 5 минут до выхода — номер снимается без штрафов и упреков.
- Запрет на самостоятельную модификацию страховки.
- Обязательная двойная проверка крепежа (правило «четырех глаз»).
- У меня очень хорошая команда.
— Гастроли и привозные программы — это всегда логистика, сроки и риски. Какой самый сложный организационный кейс вам приходилось решать за время руководства, и чему он вас научил?
— Самый сложный кейс — это срыв гастролей крупной программы из‑за внезапного изменения маршрута. Нам пришлось развернуть все фуры с реквизитом и животными. Для начала нужно было связаться с диспетчерами этих машин — ведь машины уже были в дороге, — чтобы уговорить их сменить маршрут и ехать в совершенно другую сторону.
За несколько дней пришлось полностью переделать рекламную кампанию — то есть переклеить весь город заново. Нужно было поставить в программу других артистов, которые вообще не готовились к этим датам, и объяснить ситуацию зрителям, уже купившим билеты.
Это научило меня всегда иметь «план Б»: держать резерв из локальных номеров, готовых выйти в любую минуту. А ещё — требовать от юридической службы прописывать в договорах форс‑мажоры до запятой.
— Как вы работаете с обратной связью от зрителей: есть ли система анализа отзывов, отслеживаете ли соцсети, и бывали ли случаи, когда мнение публики меняло программу или подход к подаче номера?
— Я лично читаю отзывы во всех соцсетях, наблюдаю за продажей билетов в кассах и также присутствую на запуске зрителей.
У нас есть негласное правило: если три независимых человека пишут об одном и том же (например, «слишком громко», «плохо видно из‑за декорации», «затянут антракт»), мы собираем постановочную часть и устраняем всё.
Давно был случай, когда зрители массово жаловались, что финал спектакля слишком мрачный для семейного воскресного дня. Мы не стали менять трюки, но изменили световую партитуру и добавили в финал живой оркестр — настроение зала изменилось кардинально.
— В цирке многое завязано на сезонности и школьных каникулах. Как строится годовой цикл работы цирка: когда запускаются новые программы, как планируете репертуар, и есть ли «тихие» месяцы, которые вы используете для внутренних проектов?
— Хотелось бы сказать именно так: год делится на два мощных пика — новогодние праздники и летние каникулы. Это время кассы.
Сентябрь и октябрь — «тихие» месяцы: мы используем их для капитального ремонта, глубокой репетиционной работы и выпуска экспериментальных номеров.
С декабря по январь и с июня по август мы работаем на износ, показывая блокбастерную программу.
Май и ноябрь — переходные: здесь мы даём дорогу камерным, более взрослым спектаклям.
Но цирк — это живой механизм, и он непредсказуем. Мы можем работать круглый год без каникул. Каждый год уникален и не похож на предыдущий… Трудно что‑либо планировать.
— Как вы относитесь к тому, что сегодня цирк меняется: появляются новые форматы, цифровые эффекты, другие зрительские ожидания? Видите ли вы место для классических «династических» ценностей в этом новом контексте?
Цирк должен быть современным: экранная культура изменила взгляд зрителя — ему нужны другие скорости. Свет, звук, проекции — это прекрасные инструменты. Но они должны быть только гарниром.
Цирк — это живое тело человека, бросающее вызов законам физики. Классические династические ценности — честность трюка, живой риск, запах конюшни — в этом контексте становятся главным конкурентным преимуществом.
Мы не соревнуемся с кино в графике: мы предлагаем то, чего пиксели не смогут никогда передать, — настоящий человеческий пот на расстоянии вытянутой руки.
-Если бы вы могли дать себе совет в тот момент, когда только начинали путь от артиста к управленцу, чтобы это был за совет?
Я бы сказал себе: «Сергей, твоё прошлое — это твой главный актив, но не делай из него ловушку. Ты выжил в боснийском плену, в 5 лет заработал свои первые деньги, собирал еду для коллектива на помойках чужих стран и знаешь запах манежа лучше, чем запах детского сада. Это дало тебе стальную волю, но не думай, что умение выживать — это и есть менеджмент.
Ты привык отвечать только за свой трюк и за партнёра в воздухе. Теперь тебе придётся отвечать за крышу над головами 200 человек, за их зарплаты, за гниющие трубы в старом здании и за договоры с подрядчиками. Твой артистический перфекционизм будет тебя убивать: ты захочешь сам натягивать сетку, сам продавать билеты в кассе, сам делать рекламу и, конечно, сам решать вопросы с администрацией. Не делай этого.
Первое: ты правильно сделал, что пошёл учиться на экономиста и юриста, слушая интуицию, а не только зов манежа. Но теперь усвой — бумажная работа не менее важна, чем репетиция. Чистый договор спасёт цирк вернее, чем вовремя пойманный партнёр.
Второе: научись делегировать. Твоя задача — стратегия и безопасность, а не микроменеджмент.
Третье: помни урок 93‑го года. Тот сербский импресарио, который продал вас в рабство, научил тебя главному правилу руководителя: никогда не верь на слово, всегда проверяй контрагентов и имей план «Б» на случай, если тебя «кинут».
Четвёртое: сохрани в себе артиста, когда будешь подписывать сметы. Бюджет режет творчество, но без бюджета творчество умирает. Ищи баланс.
И самое главное — не становись «сухарем» в кабинете. Артисты будут смотреть на тебя и видеть «своего», человека из опилок. Не разочаровывай их высокомерием, но и не позволяй им садиться на шею, помня, что ты отвечаешь за их жизни так же, как когда‑то твой отец отвечал за твою, держа тебя в одной руке над манежем. Твоя главная сила будет в том, что ты знаешь цену каждому синяку на манеже, но твоя главная слабость будет в том, что ты захочешь спасти каждого. Ты не всемогущ. Выбирай, где ты нужен больше — на арене или в кресле директора, потому что усидеть на двух стульях, как ты сам понимаешь, долго не получится».
С уважением Ваша, Инга Гамхиташвили.
P.S. Все статьи моей колонки читайте ЗДЕСЬ.
Фото из личного архива Сергея Наумова.
0 комментариев