С теплотой и трепетом вспоминаю мою чудесную подругу детства Эмилию Будзилович (в моей памяти — Гасымову). Мы вместе постигали азы циркового искусства в стенах Училища имени Румянцева‑Карандаша, и эти годы стали настоящей сказкой, сотканной из первых побед и волнительных репетиций.
Сколько дивных мгновений подарило нам то время! Бесконечные занятия, прогоны до усталости, выступления, от которых замирало сердце… А еще — девичьи секреты, без которых юность немыслима. Мы шептались о своих симпатиях, ведь все мы, девчонки с подготовительного отделения, были безнадежно влюблены в студентов — в те годы они казались нам воплощением взрослости и совершенства.
Особенно ярко в памяти живет образ потрясающе талантливого и невероятно обаятельного клоуна Тофика МС Ахундова — в него была влюблена чуть ли не половина училища. А когда настал день его выпуска, мы, не в силах сдержать волнение, сбежались на второй этаж круглого манежа и, прячась за перилами, украдкой наблюдали за любимым артистом. В этих мгновениях — вся наша юная страсть к цирку, вся искренность и трепет первых чувств. Тофик играл с нами — и в наших юных сердцах тут же расцветала надежда: а вдруг мы ему по-настоящему нравимся? Мы, словно восторженные фанатки, всей гурьбой носились по коридорам училища на переменах, не в силах сдержать эмоции. А потом, конечно, получали от педагогов за эту безудержную беготню — но даже выговоры не могли остудить наш пыл: ведь все это было ради мгновений рядом с любимым артистом.
В памяти до сих пор живет образ всей семьи Эмилии — будто кадры из старого доброго фильма, такие теплые и родные. Мы с Эмилией были в одной группе «подготовишек», потому и сдружились крепко, по‑настоящему. А еще моя сестра тесно общалась с ее младшей сестренкой Элей и братом Гасаном — так постепенно все мы, словно звенья одной цепи, сплелись в одну большую компанию.
То было необыкновенное время — неповторимое, словно сотканное из чудес. Его не повторить, не воссоздать: в нем была своя магия, своя особенная искра, которая вспыхивала в каждом дне. Порой мне так хочется вернуть хотя бы один тот день из детства, из родных стен ГУЦЭИ… Хочется снова ощутить этот воздух, пропитанный предвкушением репетиций, запахом кулис и бесконечной верой в чудо.
И знаете, это чувство не уходит — оно живет во снах. Буквально несколько месяцев назад мне приснилась Валентина Михайловна — тогда она была директором ГУЦЭИ. Сон был таким ярким, будто я снова стояла в коридоре училища, слушала ее слова, чувствовала эту особую атмосферу, где каждый шаг отзывался эхом будущих побед. И в этом сне было столько тепла, столько родного — словно время на миг повернулось вспять. Я делилась с ней своими успехами.
Помню один случай — я принесла в училище свой дневник, тот самый, что вели тогда все девчонки: страницы, исписанные признаниями, мечтами и ответами на забавные вопросы. В строчке «Твое любимое животное» каждая вписывала привычное: кошку, собаку, лошадь… А Эмилия вдруг написала: «Верблюд». Мы тогда недоуменно переглядывались, пытались выпытать объяснение, а она лишь пожимала плечами: «Ну вот, верблюд — и все». Никакой особенной истории, никакого рационального довода — просто тихое, твердое «мне нравится».
И спустя столько лет судьба словно улыбнулась этому детскому выбору: я увидела Эмилию в работе с этими удивительными, величественными животными. И в тот момент все будто встало на свои места — будто та строчка в дневнике была не случайностью, а первым робким штрихом большой мечты.
Необыкновенно, как порой сбываются самые неожиданные желания. Или, может быть, дело не в случайности — а в том, что мы умеем верно наметить цель и идти к ней, даже если поначалу никто не понимает твоего выбора.
Предлагаю к прочтению наше интервью:
— Ты из цирковой династии — расскажи, какой самый яркий цирковой момент из детства навсегда врезался в память и, возможно, повлиял на твой путь?
— Я действительно из цирковой династии, поэтому, в принципе, вся моя жизнь с детства была наполнена какими-то яркими красками: и гастролями, и сменой программ. Поэтому очень трудно выделить какое-то одно отдельное событие, хотя можно вспомнить моменты из детства, которые, безусловно, повлияли на мой творческий путь. Особенно в детстве, когда я выбирала, кем я хочу быть. Конечно, я хотела быть воздушной гимнасткой. Я смотрела на гимнастов как на каких-то эфемерных, божественных созданий, и мне всегда хотелось тоже быть такой же: также летать, также быть растянутой и красивой. Причем самое интересное, что не только девушки, но и один замечательный гимнаст, Анатолий Иванович Булах, определенно тоже повлиял на мой творческий путь и выбор профессии воздушной гимнастки, потому что он был прекрасен. У него был образ такого Маугли: он в набедренной повязке летал в воздухе, работал в жанре «ремни». Именно он в детстве произвел на меня очень сильное впечатление. Он мне тоже казался какой-то картинкой из рая, чем-то невероятным и очень красивым. Ну, наверное, мне еще с детства нравились мальчики; он тогда был молод, очень красив, и работал этот воздушный номер, и я смотрела на него каждое представление: я выходила и смотрела, как он работал. И, конечно же, это очень яркая картинка из детства, которая определила мой путь воздушной гимнастки.
— Как ты пришла к идее дрессировать именно овечек, лам и верблюдов — это был творческий поиск, вызов или что-то еще?
— Идея дрессировать — вообще, в целом — она со мной с рождения, потому что у меня мама зоопсихолог, ветеринарный врач и дрессировщица. Я родилась в доме, где маленькие мишки качались на занавесках, где козочки постоянно ходили и гуляли по дому. То есть работа с животными, жизнь с животными была определена для меня еще до моего рождения: я в этом родилась, я в этом воспитывалась. Что касается именно лам, овечек и верблюдов, я расскажу про каждого отдельно. Не про каждую мою девочку, конечно, а в целом про вид. Например, овечки — это совершеннейшее чудо. Когда я была воздушной гимнасткой, я ушла в декрет. Мне было двадцать лет, я думала о том, как буду восстанавливаться, не знала, будет ли это трудно после родов. К тому времени, до беременности и рождения сына, я уже была дрессировщицей: работала с собачками, у меня были голуби и разные мелкие домашние животные. А тут был период затишья: на момент, когда я забеременела, я работала только воздух, ездила на гастроли с воздушным номером, и мне казалось, что все остановилось.
И тут совершенно случайно, словно по воле судьбы, я листала журнал в гостях у маминой подруги-ветеринара и увидела невероятно красивых овец разных пород. Мне пришла в голову мысль — это был своего рода вызов: почему бы не попробовать дрессировать овечек? Ведь их нет в цирке, это будет уникально и оригинально. С этими мыслями я взяла ягненка — невероятное создание — и всецело погрузилась в любовь и воспитание этого животного. Мой сыночек жил в животике, а на ручках у меня жила овечка. Так в моей жизни появились овечки.
Что касается лам и верблюдов, еще в детской анкете я писала, что мое любимое животное — верблюд. Кроме того, я всегда смотрела на дрессированных верблюдов в цирке и мне казалось, что дрессировщики работают с ними неправильно (хотя на то время я не могла судить объективно). Верблюды всегда шли в туго затянутых недоуздках, бегали по кругу, у них шла пена изо рта, и был какой-то обреченный взгляд в зал. Мне это не нравилось, мне казалось, что к верблюду надо относиться уважительно. Именно поэтому мне хотелось доказать, что верблюд может не только использоваться как средство для перевозки, но и выполнять интеллектуальную работу. Мне удалось это сделать: получилось выдрессировать верблюда, выполнить с ним сложные интеллектуальные трюки. Конечно, очень приятно, когда желания и идеи реализуются.
Ламочки — это просто невероятная красота и грация. Когда мне захотелось дополнить номер с верблюдами, выбор без раздумий пал на лам, потому что они тоже относятся к семейству верблюдовых. Они прекрасны, удивительны, и зрители всегда отмечают их красоту и грацию. Так в моей жизни появились ламочки.
— В чем главные отличия в подходе к дрессировке этих животных: есть ли у каждого вида своя «фишка», которая сильно меняет методику?
— Ты знаешь, какого‑то главного отличия в подходе к дрессировке именно этих животных, наверное, нет. Потому что я считаю, что методом, которым я работаю, можно обучить, воспитать абсолютно любое существо — даже «выдрессировать» звучит как‑то грубо.
Любое существо на этой планете можно обучить методам положительного подкрепления.
А главные фишки — они есть. И это, безусловно, характер каждого животного. Да, характер и особенности вида — естественно.
У овечек, например, своя специфика: они очень пугливы по своей природе. В принципе, очень тяжело подойти и погладить какую‑нибудь овечку. Это ведь не домашнее животное, адаптированное к человеку, — как, скажем, собака или, скорее всего, лошадь. Хотя и среди лошадей бывают диковатые особи.
Ты начинаешь буквально творить магию — выращивать существо и адаптировать его к социуму. По крупице, по зернышку, по маленькому шажочку ты воспитываешь в нем доверие — и это самое главное. А доверие — хрупкая вещь: одного случая достаточно, капелька предательства — и все, его можно просто растоптать. Поэтому ты очень скрупулезно приучаешь это существо к миру: чтобы оно не боялось людей, зрителей, музыки, любых внешних факторов, которые естественным образом влияют на характер. Напугаешь животное хоть раз — и придется отступить на несколько шагов назад.
Таковы особенности разных видов. Например, про верблюдов говорят, что они гораздо упрямей, чем ослы — и это правда. Если учесть еще их огромные размеры, становится понятно: если верблюд не захочет, с места его не сдвинешь.
Опять же, какая‑то магия доверия. Это не вкусняшки, ни в коем случае. Если ты посмотришь на моих животных, они 24/7 кушают, пасутся. Сейчас они просто в полях у меня гуляют, а вечером они пойдут на работу абсолютно сытыми. Дело не в лакомстве, нет. Да, положительное подкрепление — но это не всегда лакомство. Это та же ласка. Это желание самого животного всегда находиться с тобой. То есть оно пойдет за тобой, принесет тебе цветочек, сделает какой‑нибудь трюк. И все это — просто благодаря любви к вам. Из-за вашего с ними общения. Вот это и есть какая‑то такая абсолютная магия.
— Бывают ли у твоих подопечных «капризы» или дни, когда они не хотят работать? Как ты с этим справляешься и не теряешь ли терпение?
— А вот что касается капризов у моих животных — мне очень понравился этот вопрос.
Потому что капризы, безусловно, бывают, как и у любых живых существ.
Честно, бывает, когда нам не хочется, что‑то делать, когда у нас сегодня нет настроения, когда мы не в той фазе.
Главное, что с годами я осознала: в этот момент нельзя предать животное.
Нельзя предать любимое дело, которым занимаешься. Я объясню, как это выглядит наглядно. Например, бывает важное представление. Не так давно в Казани к нам на представление приходил президент республики. И самое главное в этот момент — не обижаться на животных. Им абсолютно все равно, кто в зале сидит: президент, бабушка из далекого аула, 500 миллионов зрителей или всего один зритель. Это им не важно. Они сейчас с тобой — твои «дети». Сегодня у них такое настроение, и они делают то, что считают, чувствуют на тот момент. Надо понимать это. Ты тут выступаешь как корректировщик. Главное — тоже не нервничать перед ответственным представлением. Вообще, я считаю, не бывает ответственных и неответственных представлений. Любой зритель нам дорог — один или много. Тут главное — не предавать себя, не предавать животное, не нервничать. Я, конечно, борюсь с этим – с нервами. Моменты нервоза бывают — когда нервничаешь, когда кажется, что все пошло не так. Так бывает.
Но нужно просто делать свою работу — качественно, спокойно, естественно.
Мы вкладываем годы тренировок, всю жизнь, чтобы воспитать животное, чему‑то его обучить. Но ни в коем случае нельзя срываться из‑за каприза животного. Надо понимать, что это просто часть жизни — так бывает, так получилось.
Самое главное — никогда никого не предавать: ни свое дело, ни своих близких!
— Как строится твоя связь с животными — это больше про дисциплину, доверие, игру или что-то третье? Поделись одним трогательным примером.
— Ты знаешь, моя жизнь с животными — это и про дисциплину, и про доверие, и про игру. Все это вместе. Я сейчас постараюсь рассказать. Вот первая картинка, которая приходит мне на ум, — это ролик у меня на странице в запрещенных социальных сетях. Его снимали в Казанском цирке. Там мои овечки у себя дома: стоят, лежат… Я прихожу, а они по очереди подают голоса: «бе‑ме‑пе». У всех абсолютно разные голоса. Люди очень смеются, когда слышат это. Естественно, я отличаю каждую овечку по голосу.
Этот ролик, я считаю, как раз все обобщает: и игру, и доверие, и дисциплину. Я говорю им: «Девочки, сейчас у нас обед». А они мне будто реально отвечают: «Бе». Я говорю: «Сейчас принесу морковку». В это время девушка со стороны администратора все снимает. Я ухожу, а овечки продолжают что‑то «говорить» мне вслед. Администратор озвучивает: «И сухарики неси, и еще что‑нибудь неси». Ролик получился действительно прикольным.
Он как раз показывает, что дисциплина здесь — не просто слово, а абсолютно выстроенный режим. Животные, в отличие от людей, очень завязаны на режиме — он им необходим.
К сожалению, я до сих пор воспитываю в себе эту организованность. Но я считаю, что дрессировщик обязательно должен быть организованным. Иначе он не сможет ни воспитать животное, ни организовать быт, ни выстроить работу с ним. Если человек не может организовать себя, ему будет сложно справиться и с уходом, и с тренировками.
Животные нуждаются в четком распорядке — им важно все по часам. В том ролике как раз видно: я пришла в определенный момент, овечки меня увидели и будто говорят: «Мама, здравствуйте! Обед по расписанию!» При этом они, конечно, хотят немножко его ускорить.
Это очень трогательный случай. Я несу им обед издалека, что‑то отвечаю, а они отвечают мне. Это мило. И это как раз про доверие: они абсолютно уверены, что мама придет, что бы ни случилось. А еще это про любовь и про понимание. Все это обязательно должно присутствовать — без этого никак.
— Воздушная гимнастика — это совсем другой мир по сравнению с работой на манеже с животными. Как тебе удается переключаться между этими двумя видами искусства и не выгорать?
— Ты знаешь, на вопрос о совмещении жанров я отвечу так. И насчет выгорания тоже. Мы в первую очередь все‑таки артисты — будь то артист цирка, артист балета или артист эстрады. В первую очередь артист, а уже во вторую — представитель конкретного жанра: гимнаст, акробат, дрессировщик и так далее.
Я считаю, что артист в принципе не может и не имеет право выгорать. Если он выгорает, это уже своего рода профнепригодность. Мы выходим на манеж или на сцену, в какой‑то степени, чтобы совершить акт самосожжения — и тем самым «поджечь» каждого в зале. Так делали легенды — например, Фредди Меркьюри или, в балете, Рудольф Нуриев.
Мы выходим, чтобы каждый зритель получил эмоции. Знаешь, как говорят: главный показатель — мурашки. Хочется, чтобы эти мурашки бегали у всех: у ребенка и у взрослого, у мужчины и у женщины, у бабушек и дедушек — неважно. А для этого мы сами должны получать максимальное удовольствие от того, что делаем.
Конечно, здесь работает и выучка: годами мы оттачиваем свое мастерство.
Совмещать жанры для меня — это, конечно, большая нагрузка. Естественно, потому, что я должна держать себя и в форме, и быть энергичной 24/7. У меня много «деток» рядом: овечки, верблюд, ламочка. Я должна быть абсолютно энергичной — только так можно все совмещать.
Но, знаешь, слово «выгорание» для меня очень страшное. Я каждый раз выхожу к зрителю, чтобы «сгореть». Если я почувствую какое‑то выгорание, скорее всего, мне придется заканчивать.
— Расскажи про самый сложный трюк, который ты когда‑либо ставила с этими животными: что было самым трудным и как ты преодолела сложности?
— Самый сложный трюк до сих пор еще не осуществлен. Он сейчас — моя цель, мечта и планы. Поэтому, конечно, я не буду раскрывать карты и рассказывать, в чем состоит этот трюк. Надеюсь, что зрители, когда‑нибудь смогут его увидеть.
Из тех трюков, которые сейчас исполняют мои девчонки, например, с овечками, стоит выделить, наверное, прыжок на руки. Это трюк на абсолютном доверии. Если хотя бы пару дней не порепетировать — даже если просто отдохнуть, — то на третий день нужно обязательно вернуться к репетиции. Это как спортивные достижения: они требуют постоянной поддержки, иначе навык просто уйдет. Очень важно постоянно репетировать.
Прыжок на руки — особый трюк. С детства ягненок либо прыгает, либо нет: это не всем дано. Все зависит от физиологических способностей животного: должны быть определенные пропорции — достаточно длинные ножки, легкость. Не все породы могут выполнять этот трюк.
Например, у меня была овечка‑бабулечка — к сожалению, ее уже нет в живых. Она прожила 18 лет, и 13 из них прыгала на руки. Это совершенно уникальный случай: сохранять такую форму и способность прыгать в 13 лет — большая редкость. Плюс ко всему — бесконечное доверие. Если в какой‑то момент животному покажется, что что‑то не так, например, я неправильно подхватила, — оно, как человек, не поверит на слово, что в следующий раз все будет хорошо. Оно сразу пасует и начинает бояться. И вернуть прежний уровень доверия и легкости исполнения трюка будет очень сложно.
Я думаю, этот трюк достаточно сложный — из того, что делают мои девчонки. Конечно, у овечек синхронные трюки даются очень непросто. Причина в том, что у всех разный темперамент и свой темпоритм. Даже такой, казалось бы, простой номер, как вальс на тумбе, исполнить синхронно очень сложно: кто‑то более медлительный и не поворачивается быстро, кто‑то, наоборот, крутится волчком, а те, кто стоит на крайних тумбах, немного опасаются — все‑таки вокруг люди. Из‑за этого они могут не попасть в синхрон. Для исполнения таких трюков требуется особая концентрация.
Мне тоже нужно полностью сосредоточиться, абстрагироваться от всех внешних факторов и одновременно «слушать» овечек, чтобы дать команду и добиться четкого исполнения трюка. Для овечек синхронные номера — действительно непростая задача.
Что касается верблюдика, я очень горжусь трюком, который у нас называется «Музыка». Верблюд играет на музыкальном инструменте под названием чимес. Это было очень сложно. Во‑первых, нужно было закрепить навык, который сама верблюдица предложила: мы всегда наблюдаем за животными, смотрим, к чему они склонны, и закрепляем то, что они проявляют сами, — ни в коем случае не ломая их природу. Она предложила этот навык, и его нужно было грамотно закрепить, а потом придумать, как использовать. Когда мы подобрали подходящий музыкальный инструмент и научили верблюда играть на нем, я по‑настоящему гордилась результатом. Этот трюк восхищает зрителей — он уникальный и удивительный. При этом не каждый верблюд сможет его повторить: такая способность — индивидуальная, она дана не всем.
Я горжусь каждым трюком, который показываю зрителям. Считаю, что все, что я демонстрирую, достойно и уникально — иначе показывать это не стоит. Но есть отдельные элементы, которые я особенно выделяю именно из‑за их сложности.
— Есть ли у тебя «фирменный» номер, который зрители узнают с первых секунд? Что в нем для тебя самое дорогое?
— Наверное, я отчасти ответила на этот вопрос в предыдущем вопросе. По каким трюкам меня узнают зрители? Да, в принципе, все они достаточно оригинальные и уникальные. Я никогда не копирую — всегда стараюсь придумать что‑то свое.
Как говорил мой профессор, у которого я училась: «Если вы бездари, можете просто посмотреть на кого‑то и скопировать. А если вы талантливые люди — попробуйте придумать что‑то свое». Я непременно придумываю свое.
При этом, конечно, я пользуюсь опытом дрессировщиков и своей насмотренностью. Например, я могу увидеть, что‑то, что мне очень понравилось, но никогда не скопирую это полностью. Я возьму идею, совершенно по‑другому ее переосмыслю, «переодену» и преподнесу зрителям уже совершенно другой продукт.
Говорят: «Велосипед не изобретешь». Тем не менее я никогда не занимаюсь копированием или «слизыванием» чужих трюков. Возьмем, к примеру, трюк с верблюдом: он ложится, накрывается одеялом, устраивается на подушечке. Наверное, еще до революции в конных цирках показывали, как лошади ложились на кровать и накрывались одеялом. Это мне навеяло идею, но я не считаю это копированием. Во‑первых, это делает верблюд — а значит, номер воспринимается зрителями совсем по‑другому.
В принципе, я горжусь каждым своим трюком, и, наверное, все они для зрителей узнаваемые. Вот так я отвечу на этот вопрос.
— Что для тебя важнее в работе: зрелищность номера, безопасность животных или их комфорт — и как ты находишь баланс между этими приоритетами?
— Для меня зрелищность номера, безопасность животных и их комфорт — абсолютно неразделимые вещи. Зрелищность обязательна, потому что мы в первую очередь делаем шоу. И я, и мои девочки — все они артисты, поэтому зрелищность — это необходимое условие. Безопасность и комфорт — на 100 %.
Я уже говорила, что мы никогда не ломаем природу животного. В этом, на мой взгляд, и кроется главная опасность: если делать трюки, которые не свойственны животному, оно может травмироваться — не только физически, но и психически. Такого мы никогда не допускаем. Ни в коем случае не ломаем физиологию. Например, собачки могут прыгать сальто — это им доступно, а верблюд, естественно, нет. И никто никогда не будет заставлять его выполнять такие трюки.
Более того, я не делаю даже тех трюков, которые считаю эстетически недостойными. Например, некоторые используют в своих номерах трюк, когда верблюд ходит на коленях. Мне кажется, это унижает его, принижает его гордость, величие и природную сущность. Такие трюки недопустимы.
Никогда нельзя забывать о достоинстве животных. Нужно показывать их красоту и те способности, которые им дала природа, — и именно из этого создавать шоу. А как это сделать — уже вопрос к профессионализму дрессировщика.
— Если бы ты могла дать один совет начинающему артисту цирка, который хочет работать с необычными животными, что бы это было и почему?
— Какой совет я дала бы начинающему дрессировщику? В первую очередь — очень хорошо подумать, сто пятьдесят тысяч раз, какую ответственность он на себя возлагает. Знаешь, это ведь не то же самое, что, например, начать заниматься маникюром. Допустим, не понравилось — продал оборудование, открыл ларек с обувью. А тут ты берешь на себя ответственность за живую душу, за существо, которое так или иначе к тебе привыкнет.
Та замечательная фраза Экзюпери: «Мы в ответе за тех, кого приручили» — она должна быть буквально красным маркером написана у тебя на лбу. Если ты хочешь работать с животными, в любом случае придется сталкиваться с трудностями: утешать, искать хорошие места для животных… Для меня это тяжело, страшно и немыслимо.
У меня сын тоже связан с искусством — он артист балета. Он мог бы стать дрессировщиком, и я, конечно, помогла бы ему, научила. Но я всегда ему говорю — а самое интересное, что он и сам уже видит, — насколько это требует самопожертвования, насколько я отдаю себя делу.
Хочу сказать начинающему дрессировщику: если ты будешь делать это честно, в первую очередь для себя, возможно, придется от многого в жизни отказаться. Может, это звучат как высокие слова, но в какой‑то степени мы даже отказываемся от привычной семейной жизни в пользу животных. Ведь ты, по сути, становишься многодетной мамой — и нужно никогда не забывать об уровне ответственности. Тогда, я считаю, Вселенная это увидит — и тебе воздастся.
Любое халатное отношение к чему‑либо, а особенно к живому существу, наверняка будет иметь свои последствия. Поэтому — тысячу раз подумай. Если же ты уже принял такое решение, просто слушай свое сердце и занимайся животными. Это существо требует твоего внимания и любви 24 на 7 — и тогда все вернется, воздастся сполна.
И, конечно, обязательно нужно прибегать к помощи профессионалов: советоваться с опытными дрессировщиками, обращаться к мастерам, которые тебя вдохновляют и в которых ты видишь пример. Обязательно заручись их поддержкой и помощью.
— Если бы твои подопечные могли сами выбирать трюки, что, по твоему мнению, выбрала бы каждая из групп — овечки, ламы, верблюды? И насколько такой «выбор от животных» вообще можно заложить в цирковую драматургию?
— Ну, а если бы мои животные могли выбрать какой‑нибудь определенный трюк, я уверена, что они выбрали бы просто активно бегать за мной — как хвостики. Они бы бегали за мной по кругу, по диагонали… В общем, куда мама — туда и они. Если бы при этом у меня еще были с собой сухарики или любые другие вкусняшки, которые они любят, было бы вообще идеально. Овечки активно требовали бы угощения — прямо стучали бы ножкой и просили сухарики. Верблюд брал бы напором: подошла бы, положила на меня шею и требовала вкусняшку — вплоть до того, что подавала бы голос.
А ламочка, кстати, вела бы себя интеллигентно: просто тянула бы ножку вперед — так она всегда просит вкусняшку.
В целом, я думаю, им даже не нужно выбирать трюки: они любят все свои номера. Еще раз повторюсь — все трюки основаны на естественной природе животных. Поэтому они с удовольствием делают все, что умеют. Они еще и очень любят сам порядок трюков: запоминают алгоритм, придерживаются режима. В этом плане они очень четкие.
— «Воздушная гимнастика — это про высоту, невесомость и риск, а дрессура — про доверие и рутину. Случалось ли, что опыт из одного жанра неожиданно выручал в другом? Например, чувство баланса помогало в работе с животными или наоборот?»
— Да, опыт одного жанра, безусловно, перекликается с опытом другого. Ведь дрессура — это про доверие и рутину. Но то же самое можно сказать и про воздушную гимнастику: без рутины здесь тоже не обойтись. Это каждодневные тренировки, поддержание себя в форме. А доверие — оно всегда важно, в том числе к партнеру, с которым ты работаешь.
В общем, это актуально и для жизни, и для разных жанров, и для цирка в целом.
Мой опыт в воздушной гимнастике и хореографии очень помогает мне в дрессуре. Ведь цирк — это синтез всех искусств: и хореографии, и гимнастики, и многого другого. Когда я выхожу на манеж в качестве дрессировщицы, на первый план выходит и физическая форма — спасибо гимнастике за рельефные мышцы, кубики на животе и прочее. Конечно, когда дрессировщик выглядит эффектно, это здорово: все, что мы делаем, — это шоу.
Хореографическая подготовка тоже незаменима. Даже команды животным я могу отдавать красиво — и это важная часть представления. Без такой подготовки мне, наверное, было бы грустно смотреть на свою работу. Вот как‑то так.
— «Есть ли у твоих животных какие‑то «цирковые суеверия» или ритуалы, которые они сами себе придумали? Может, кто‑то выходит на манеж только с определенной стороны или требует «разогрева» одним и тем же лакомством?»
— Про суеверия и ритуалы — это, скорее, про животных. У них есть определенный алгоритм, который они никогда не нарушают. Дания обязательно выходит с одной и той же стороны. Какой‑нибудь малейший сбой в системе — например, чуть иначе открылся занавес (обычно это человеческий фактор) — очень сильно влияет на животных. Они могут даже растеряться. Но для этого рядом мама, которая их всегда поддержит: подбодрит, отвлечет и так далее.
Все их ритуалы и суеверия, в принципе, заключаются в абсолютно точно выстроенном алгоритме номера. Они всегда идут, с одной стороны, в одном и том же темпе. Конечно, бывает, что настроение чуть меняется и темп замедляется, но в целом это система, которую точно нельзя нарушать. Они очень любят порядок. Причем подкормку берут с одной руки: если я дам вкусняшку с другой руки, сразу вижу в глазах — «мам, что‑то не так», насторожились. Это обязательно должно быть четко отработанное движение, которое повторяется.
Место для импровизации, конечно, бывает — но это уже их собственная инициатива. Наши ритуалы заключаются в системе, которую лучше не нарушать. Тогда всем будет спокойно.
Кстати, разогрев обязательно требуется. Так же, как муж мнет мне плечи перед выходом на воздушный номер, точно так же я своих девчонок тискаю, настраиваю и обязательно разговариваю с ними. Они абсолютно точно понимают речь — может быть, не сами слова, но определенные вибрации в голосе им точно передаются. Я обязательно их настраиваю: кого‑то погладить, кого‑то почесать за ушком, кому‑то пузико пожмякать — непременно. Вот такой разогрев у нас есть.
— «Представь, что нужно поставить номер, где все твои подопечные — овечки, ламы и верблюды — работают вместе. Какой была бы концепция: комедия, эпос, притча? И какой один трюк стал бы кульминацией этого “межвидового” шоу?»
— У меня был опыт постановки номера, где все участвуют вместе: и овечки, и ламочки, и верблюды. Хочу сказать, это было очень красиво. Номер был в стиле пастораль: мы с мужем работали вдвоем, были такие милые влюбленные молодые пастухи — пастух и пастушка. Это было очень красиво, но, знаешь, на практике все работало плохо, потому что как раз доставляло дискомфорт животным. Объясню, почему.
Например, овечки очень брезгливые. Поощрение за выполненный трюк — сухарик, сахарочек, печенька, в общем, лакомство. И вот когда я даю верблюду из рук, а потом овечке — она уже брезгует, потому что запах слюны, потому что уже немножко по‑другому. Хотя они живут вместе, все равно могут в принципе попить воду из одного ведра. Ну, мы это не практикуем, у всех своя посуда. Но все равно некомфортно, и мы поэтому отказались от этой идеи.
Дальше: когда ламочки, например, красиво бегали вокруг стоящих на тумбе овечек, овечки тоже испытывали дискомфорт. Как бы мы их ни приручали, все равно бегущая по кругу лама для них — некая опасность. Понимаешь, они начинают чувствовать себя так, будто она их сейчас собьет. Какое‑то напряжение чувствуется. Возможно, метров было недостаточно, нужно было больше площади. Может быть, это можно было сделать в каком‑то большом манеже. Но нет, мы отказались от этой идеи, потому что она получилась некомфортной.
Но, если помечтать и вспомнить тот опыт — это было очень красиво. Там можно было, в принципе, развиваться, какие‑то картинки придумывать. Безусловно, кульминацией у нас был групповой вальс. Представляешь, где все одновременно делали вальс? Это было очень мило. Мы с мужем танцевали вальс — нежно, красиво, — и в этот момент овечки, лама и верблюд тоже исполняли вальс. Это и было кульминацией номера.
Так что есть что вспомнить.
— Какой из твоих номеров зрители чаще всего пытаются «разобрать» на детали (например, спрашивают: «А как это вообще возможно?») и что в нем на самом деле самое неочевидное даже для не циркового человека?
— Ну, это самый простой вопрос для меня: какой номер чаще всего пытаются разобрать? И сразу задают следующий вопрос: как вообще это возможно? Это касается, конечно, дрессуры овечек. Потому что спрашивают всегда — даже цирковые артисты: «Как вообще это возможно? Как ты это сделала? Как ты выдрессировала баранов?» Нередко при этом добавляют: «Они же тупые».
— «Бывают ли моменты, когда животное буквально “переписывает” номер прямо на репетиции? Расскажи про случай, когда ты решила не исправлять эту импровизацию, а вплести ее в финальную версию номера — и что из этого вышло.»
— Да, на сто процентов бывают моменты, когда животные буквально переписывают номер на ходу. Я уже говорила про порядок, про алгоритм, про концепцию номера, который мы оттачиваем годами, стараемся делать всегда красиво, одинаково четко, чтобы всем было спокойно. Тем не менее это не всегда работает, и, естественно, животные импровизируют. И такие импровизации бесценны на самом деле. Потому что если в определенный момент — ни в коем случае не нервничать, не думать, что все пошло неправильно, — а пытаться поймать мысль животного: что оно хочет тебе показать, что оно делает, — из этого рождаются, на самом деле, офигенные какие‑то трюки.
Например, у меня одна овечка вот так головой качает. Это совершенно случайно появилось. В какой‑то определенный момент я ей даю команду «вальс», а она мне — вот так головой. Я ей «вальс», а она мне — вот так головой. Зрители ржут, естественно. Мы это закрепили — очень классно, очень интересно. В такие моменты они еще, бывает, начинают как‑то красиво между собой перестраиваться. Например, запутаются, кто на какую тумбочку встает. Иногда они берут и встают не на свои тумбочки. В целом, конечно, это неправильно: я их учу определенному порядку, знать свои места. Но вот они берут и по‑другому перестраиваются. И в этих перестроениях тоже можно вычислить очень красивый рисунок. Они это так здорово делают — могут, например, красивую змейку выстроить.
Главное — дрессировщик должен быть очень внимательным. Это обязательно пригодится. Причем такие вещи ты не придумаешь сам — это, как говорится, судьба подсказывает. Поэтому да, такие моменты определенно бывают.
— «Если бы ты могла снять короткий фильм о жизни цирковых животных глазами одного из них, чье «я» ты бы выбрала — овечку, ламу или верблюда — и какой сюжет получился бы? Опиши первые 30 секунд этой картины.»
— На вопрос, какой фильм я бы сняла про своих животных, — про один из видов, — у меня сейчас только один ответ в голове. Всем советую посмотреть фильм «Следствие ведут овечки». Вот прям классный фильм, недавно его посмотрела. Там точно подмечены черты характера и поведения овечек. Главный герой читает им книжку, они подходят, вот этот взгляд… Потом ложатся рядышком, жуют жвачку. Действительно, мои овечки делают так же: если я сяду и буду им что‑то читать или просто рассказывать, они все точно так сделают, как в этом фильме. А главная героиня там вообще чистая моя Ария. Поэтому всем советую посмотреть этот фильм. Я, знаешь, в какой‑то степени ощутила себя соавтором этого фильма, — как будто режиссер точно так же, как я, живет с овечками 24/7. Мне кажется, мой муж меньше знает про овечек, чем режиссер этого фильма. Очень классная картина на самом деле.
— «В цирковой династии часто передаются приемы и секреты. Есть ли какой‑то совет или фраза от старших коллег, которую ты мысленно повторяешь в самые напряженные моменты на манеже или в воздухе? Что в ней для тебя главное?»
— Да, фраза от моего педагога всегда в моей голове, когда я работаю воздушный номер. С самого начала, с освоения моего аппарата — веревки, аппарат без страховки, — моя педагог буквально в первые же дни сказала: «Эмилия, если ты упадешь, ты упадешь один раз. Поэтому, когда чувствуешь, что руки не держат, — держись с соплями». Знаешь эту фразу я запомнила на всю жизнь и обязательно повторяю, иногда как настрой. Потому что всякое бывает: когда‑то у тебя чуть‑чуть меньше сил, когда‑то, что‑то болит тут, болит там. Эту фразу я помню всегда.
И вторая фраза тоже вспоминается мне из опыта. Она была от замечательного заслуженного артиста. Мы работали в одной программе, и была тарификационная комиссия — главк иногда устраивал такие. Не помню уже, сколько раз в год или чаще. Я, естественно, настраиваюсь на работу, чтоб отработать лучше, лучше, чем всегда. И вот один трюк я немножко наваляла — по‑моему, это была стойка в воздухе. Сейчас уже не очень помню. Но я сделала его не так идеально, как могла бы. После делюсь своими переживаниями с этим заслуженным артистом, авторитетным для меня человеком: «Ну как так? Я же вот…». А он мне сказал: «Эмилия, иногда лучшее — враг хорошего». Это достаточно популярная фраза, но я никогда как‑то не применяла ее к себе, потому что я перфекционист по своей природе: мне всегда хочется сделать лучше, чище, выше — не знаю, что угодно. Но тут я очень хорошо задумалась, потому что это стрессовая ситуация, в которой человек обычно начинает думать после. Я все это переосмыслила, и действительно, он очень сильно прав: лучшее — враг хорошего. Иногда это прям на сто процентов так. Не нужно стараться себя перепрыгнуть — нужно полагаться на свое мастерство, на свой характер. Не в том дело, что ты где‑то, что‑то пропустил, не потренировался и поэтому у тебя не получится. Нет. Просто настройся, сделай спокойно — иногда это гораздо лучше, чем стараться себя перепрыгнуть.
Вот эти две фразы периодически прокручиваются у меня в голове как настрой.
— «Если бы тебе предложили создать «антицирк» — шоу, где все нарочно сделано «не по правилам» (без блеска, без привычного пафоса, с акцентом на будни и шероховатости), какую одну сцену с вашими животными ты бы обязательно туда включили, чтобы показать настоящую, неглянцевую сторону цирка?»
— Заключительный вопрос прям заставил меня сильно задуматься. И, пока я думала, в моей голове возникла идея театрального спектакля с рабочим названием «За кулисами». Звонит будильник. Я судорожно смотрю на часы — остается пять минут до кормления. Бегу на конюшню. Меня встречает мое многоголосие: «бе‑ме», и ушки, которые настроены, как локаторы, на меня. Движение вправо — ушки за мной. Движение влево — все за мной. Причем верблюды и ламочки делают точно так же.
Я хватаю совок, бегу убирать подстилочку за ночь, которая уже не очень свежая. Захожу к овечкам, начинаю убирать и вижу, что в уголочке стоит одна из моих девчонок — какая‑то не очень веселая, какая‑то немножко грустная. Я определяю это даже по глазам: мне достаточно посмотреть в глаза моему животному, чтобы понять, что что‑то не так. Совок буквально падает из моих рук. Я бегу, хватаю телефон, начинаю судорожно звонить ветврачам. За годы у меня уже список ветврачей в телефоне. Один не берет трубку, другой говорит: «Я занят», третьему я не очень хочу звонить, потому что считаю его недостаточно компетентным, хоть он у меня и записан. Очень мало специалистов, которые вообще понимают в моих животных, потому что овечек быстрее съедают, чем лечат, — к сожалению, это правда жизни. И очень тяжело найти для них врача, который что‑то понимает и тем более способен вылечить.
Я все равно звоню, жду ответа. В этот момент на заднем плане раздается громкий плач ягненка, молодой овечки, которая уже давно должна получить порцию своего теплого молочка. Я бегу, ставлю молочко на плиту, чтобы разогреть. Поднимаю глаза — вижу, как мой верблюд качается, качается, и уже минут двадцать, как должен был получить мюсли. И не просто мюсли, а с добавкой для суставов, потому что ему уже пятнадцать лет, и он регулярно употребляет витамины для суставов. Я бегу за мюслями, чтобы дать верблюду его утреннюю порцию. В этот момент, естественно, молоко выбегает на плите. Я бегу к молоку, хватаю его, — его же нужно еще остудить. А ягненочек мой громко‑громко кричит.
И вот так я бегаю, пока не сделаю все необходимое. Наконец‑то сажусь в кресло, потому что уже голова кругом, сердце колотится. Сажусь, естественно, каждую секунду проверяю телефон: кто мне ответил, кто из ветврачей, что ответил, кто перезвонил. В телефоне тишина. Я сижу, жду.
И в этот момент ко мне подходит овечка, кладет голову мне на колени. Я начинаю ее массировать — это тоже наш ежедневный ритуал. И как‑то потихонечку успокаиваюсь, мысли более‑менее приходят в норму. Поднимаю глаза на ту овечку, которая была грустной: смотрю, она вроде бы хорошо кушает, стоит и ест из кормушки. А когда она кушает и какает — это первый показатель того, что все в порядке. Я думаю: «Фу, неужели мне опять показалось? Неужели все нормально? У нее просто сегодня не очень хорошее настроение».
Причем этот сюжет — абсолютная правда из моей жизни.
С уважением Ваша, Инга Гамхиташвили
P.S. Все статьи моей колонки читайте ЗДЕСЬ
0 комментариев